Невероятные. Кто придумал площадь Перемен и что с ее жителями сейчас?

«Если вы спрашиваете, кто за этим всем стоит, то наши первые встречи были без лидера. Просто кто-то в чате как-то в шутку написал «А давайте чаю попьем».

Людям, сделавшим из дворовой детской площадки в Минске легендарную площадь Перемен, сегодня светят годы тюрьмы. Часть ее героев уже сидит, часть в изгнании, часть ушла в глухое подполье. А Роман Бондаренко убит.

В условиях строжайшей анонимности активист площади Перемен, свидетель грандиозного роста человеческого достоинства, ответственности, самоуважения и солидарности дал интервью Naviny.by.

Читайте: Как за пару месяцев из ни-че-го люди сотворили символ белорусской революции, место силы? Откуда у простых белорусов бралось вдохновение? Что же такое эта наша белорусская невероятность? И что будет дальше?

Фото reform.by

— Вы сказали, что ваших людей сейчас сажают. Как это?

— У нас есть женщина, которую, как она нам объяснила, посадили на сутки «профилактически». Вот представляете?! Профилактически! Она ничего не делала вообще.

Сейчас они боятся 9 августа, и всех, кто привлекался раньше из-за политики, взяли.

Вот в пятницу освободилась пенсионерка. Ее дочка засветилась где-то: оштрафовали, после она уехала из страны. И начали прессовать ее маму, по итогу уволена.

К ней приходили из КГБ с обыском, допрашивали, ничего не нашли абсолютно. И они ей пришили «неповиновение» — 15 суток. Вчера вышла с Окрестина с охрипшим голосом: передачу ей не передали, люди в камере спали без матрасов — классика.

— Почему голос охрип?

— Она говорит, что была одна ковидная женщина. На момент, когда она выходила, в двухместной камере, было 15 женщин. Говорит, что расчищают места на Окрестина под тех людей, которых планируют взять 9 августа.

— Ужас. И какая атмосфера у вас там сейчас?

— Кто-то говорит, что это просто детская площадка. У кого-то плохие ассоциации и они перестал на нее приходить. Кто-то считает, что мы должны продолжать собираться.

Нас сейчас просто выслеживают. Сейчас задача у них поймать актив.

— Как эта слежка выглядит?

— Они приезжают на машинах, по которым не видно, что это милиция. Среди наших людей есть те, кто умеет определять представителей органов, и нас тогда предупреждают, чтобы были осторожнее.

У нас сейчас в тюрьме очень хороший человек, очень хороший. Его забрали по делу мурала, уголовку шьют.

— Вы про Степана Латыпова?

— Нет, после Степана много чего было еще, просто пресса и общественность об этом не знают. Люди боятся быть публично признанными политзаключенными. Родственников политзаключенных увольняют сразу, если они работают в госструктурах. А таких людей очень много. Политзаключенных на самом деле намного больше, чем в списках правозащитников.

— Какое отношение этого человека к муралу?

— Рисовал.

— В каком состоянии мурал сейчас?

— В мае была попытка восстановить мурал. Сейчас снова замазано, но силуэты видны.

Вот эта борьба, она отражается на этой стене. Это классно. И наш забор с лентами. Вроде их срезали, но узелки, остатки БЧБ все равно вырисовываются.

— Вот вы говорите «наш, мы». Это вы кого имеете в виду? Что за люди делали площадь Перемен?

— У нас тут не какое-то элитное жилье, а средний и чуть выше среднего класс. Тут новостройки, жители которых молодые, чего-то добившиеся. Основной контингент — это айтишники, врачи, люди с высшим образованием, очень много предпринимателей, работники банковской сферы.

Площадь Перемен — это не только эти три дома вокруг детской площадки. Это и Роман Бондаренко, который жил в нескольких кварталах отсюда на Червякова.

У него в тг было свое сообщество на Червякова. Мы у него спрашивали, почему он к нам приходит. А он отвечал, что ему у нас больше нравится.

Были люди, которые за три квартала жили, и они приходили каждый вечер. Были и рабочие, и очень крупные бизнесмены.

— Как вы назывались до площади Перемен?

— Был в тг общий чат «Новое озеро». Там люди были, несколько тысяч, со всех окрестностей: Каховская, парк Победы, Орловская, Червякова, Нововиленская — огромный район. Было много дворов, которые что-то делали, но у них как-то не на виду это было. Наверное, благодаря Степану Латыпову наша площадь получала больше огласки. Я не хочу обидеть других людей, но они меньше это публиковали и меньше об этом говорили.

— Ну и мурал с диджеями перемен все же появился у вас, а не где-то еще…

— Да, мы недавно вспоминали, кто сделал первый мурал. И мы не знаем, где эти люди сейчас. Они куда-то пропали из виду. Мы вспомнили, что были какие-то парнишки, но мы не знаем их имен.

Мурал каждый раз после набегов властей делали новые люди и делали его абсолютно по-разному. Кто-то рисовал, кто-то клеил наклейку, кто-то брал трафарет и пшикал баллончиком. Мурал все время видоизменялся. Если взять всех людей и посчитать, то это будет огромное количество людей. Мурал менялся больше десяти раз.

У нас на площади Перемен жил известный фотограф — он, к сожалению, после обысков тоже уехал — он историю мурала фотографировал.

Фото Emanuel Yuran

— А многие уехали?

— Колоссальное количество людей уехало. Кто-то после допросов КГБ переехал: люди с детьми продали квартру и съехали. Потому что им сказали: «Если мы вас еще раз увидим в том дворе»… У соседей отец семейства тоже уехал, надеемся, временно.

Все на низком старте.

— А сколько народу было в вашем чате?

— В «Новом озере»? Были тысячи. А сейчас, вот могу посмотреть… Сейчас восемьсот… Было больше. Когда начались репрессии, люди начали другие чаты создавать и удаляться из «Озера».

Ничего такого в этом чате уже не пишут, потому что начали вызывать уже за комментарии. У нас девушку вызвали за комментарий на каком-то политическом канале, который вроде как запрещен. Комментарий не оскорбительный причем. Но ее прессанули.

— И вы в такой атмосфере живете…

— Да, это близкий круг общения. А есть еще огромный пласт людей, который это все скрывает, об этом не говорят.

До такого абсурда доходит. Выходит соседка с суток и говорит: «О, вчера Ирка к нам в камеру зашла». Ирка — это женщина с нашей площади Перемен, которую взяли «профилактически». Просто пришли домой, ничего не объясняя, написали статью «неповиновение». Даже если человек задаст вопрос «А чего вы меня берете?», это называют неповиновением.

— Почему лично вы не уехали еще?

— Честно сказать? Я никогда не хотел. У меня тут родственники, работа. Есть еще какая-то капля надежды. Хочется здесь как-то все исправить. Пока еще держусь. Но думали о переезде.

Те, кто смотрят из заграницы на нас, говорят: «Как ты тут живешь?» Предлагают помочь с переездом. Люди ужасаются происходящему у нас: друг побоялся приехать из Франции на похороны к бабушке. Другой не приехал к маме на свадьбу, сказал: «Нет, я не поеду в эту дикую страшную страну, я понимаю, что я могу не выехать назад».

— А что было раньше, до площади Перемен?

— Не было раньше никакого сообщества. Каждый жил сам по себе. Наша площадка детская, которая возле Сморговского тракта, 1 и 3, была лучшая на несколько кварталов, поэтому сюда сходилось очень много семей с детьми. Знакомы мы практически не были: ну кто-то кого-то знал, но мы не дружили до этого всего.

Ярмарки, которые у нас проводились, когда люди абсолютно бескорыстно пироги пекли, приносили и угощали весь двор — раньше такого никогда не было. Или Рома, когда еще жив был, устраивал уроки рисования для детей. Такого мы никогда не видели раньше, этого не было.

— А фотки есть?

— Ха-ха. Фотки мы все вывезли на случай обыска, чтобы ничего не нашли вообще. Раньше в инстаграме мы выкладывали, но сейчас всё так страшно. Что любая фотка с ПП трактуется как террористический акт. Все так сложно… Не знаю…

— Дышите!..

— Честно говоря… Мы всё ещё есть. Несмотря на то, что сто-о-о-лько политзаключенных. Так почистили перед 9 августа. А все равно людей много осталось. Я в жизни вообще мало ябатек встречал. Кажется, все заодно. Мы как-то считали, что у нас на сто квартир три ябатьки. Причем они все приезжие, не беларусы.

Этот факт в меня вселяет нажеджу. И мы знаем, что люди в структурах нас поддерживают.

— А что еще вы делали для своего двора?

— Мы праздновали хэллоуин с размахом. Степан приглашал к нам разных танцоров, своих друзей, которые ставили дворовые танцы. И дети, и взрослые — все учили. После того, как Степана забрали, мы продолжали эту традицию.

— И что вы при этом ощущали?

— Единение. Это такой способ познакомиться. Мы в лицо уже друг друга знали, хотя людей было о-о-о-очень много. Было весело. Мы вместе придумывали и организовывались.

Было особенно обидно читать обвинения, что это на деньги спонсоров флаги шьются. Потому что мы-то знаем, что на свои закупали ткань, вот мои соседи шили ночью. И каждый раз, когда огромный флаг, на который были потрачены наши деньги и силы, снимали власти, мы начинали всё заново.

— Зачем вы делали эти флаги, зачем эти танцы?

— Ну это же всё было протестное движение. Сначала мы без флагов, без ничего пришли 9 августа на избирательный участок, чтобы узнать результаты выборов. Нас было человек пятьдесят. Участковая комиссия боялась выйти, до часа ночи. Приехала милиция, начала с нами разговаривать, чтобы мы ушли. После стихийно в центре был марш, ужас на Окрестина, а дальше — нельзя было молчать. После того, что случилось на Окрестина, процесс сам запустился. И флаги пошли, и всё остальное.

И наши люди сказали другим, чтобы объединялись дворами. Это движение, стихийное объединение, думаю, было бы и без ПП, оно напрашивалось. Просто у нас раньше это стало происходить. У нас Степан Латыпов — яркая личность, которая умеет объединять, имеет притягательные идеи, он никогда не призывал ни к чему плохому, повторял «давайте всё мирно».

— Так кто придумал площадь?

— Вы про название? Оно само как-то приклеилось после того, как появились диджеи перемен и мурал с ними на нашей площадке.

Если вы спрашиваете, кто за этим всем стоит, то наши первые встречи были без лидера. Просто кто-то в «Озере» как-то в шутку написал «А давайте чаю попьем». А кто-то принес термос, а кто-то стаканчики. На следующий день, посмотрев друг на друга, принесли больше чаю, стаканов и выпечку кто-то сделал. Потом тортик принесли. А потом мы купили большие термопоты. Стала традиция эти термопоты выносить. Потом на эти термопоты наклеили наклейку с диджеями перемен.

Потом это все так быстро разрасталось. Кто-то что-то все время хотел принести, детей собиралось много.

А потом придумали концерты, первые были на площади Перемен. Это была наша идея с дворовыми концертами.

— Помните, кто выступал?

— Все известные белорусские группы: «Нагуаль», «J:Морс», Nizkiz, Вольский. На «J:Морс» съехались люди со всей Беларуси, было грандиозное событие. Из Гродно со своим флагом, кто-то из деревни. Говорят, мы ехали четыре часа, чтобы увидеть вашу площадь Перемен. И Nizkiz просто толпы людей собрала, места не хватало.

— Еще много людей после убийства Романа Бондаренко собралось. Вы были в тот день?

— Это было 15 ноября. У меня жена заболела коронавирусом. Она не могла выйти. Поэтому я вышел один, с соседом. Было прохладно, я вернулся домой за термосами. И на своем этаже я услышал взрывы. Это были светошумовые гранаты. Там не стреляли. Это просто бросали гранаты. Их бросали на улице Червякова. Люди снимали видео из окон. Все всё сейчас попрятали, чтобы когда-нибудь… Даже вспоминать страшно.

— А что потом было?

— Я не могу какие-то истории рассказывать. Я не могу подставлять людей… Были какие-то организации, которые находятся в наших домах. Они спрятали людей. Люди лежали один на одном на полу до утра следующего дня. На следующий день мы смотрели в окна и сообщали им: вон там нет патрулей, можете выходить. И они по три человека выползали.

— Кошмар…

— Журналисток тогда взяли. А потом даже жильцов начали брать. История была, что арестовали жильца, который вышел покурить. У него прописка другая была. Его просто посадили в бус и увезли. Сказали: таким даже не выходить из дома. У нас было какое-то военное положение. Я знаю, что некоторые люди по 30 человек в квартиру брали.

Тем жителям, которые живут непосредственно возле площадки, некоторым двери выбивали. Это ужасно.

— После этого все ушли в подполье?

— Конечно, после 15-го, когда поставили машины со всех сторон с милицией, и по три человека возле каждого дома ходили кругами. Они по двое сначала ходили, и, очевидно, из страха сговора, их поставили по трое. Там нельзя было вообще ничего сделать, даже подойти нельзя было к площади. Тем из наших, у кого были обыски, сказали вообще не появляться на площади. Они отвечали: это все же детская площадка, можно ли ребенку выйти? Вплоть до того запрессовали, что люди начали переезжать.

Хотя были попытки всякие, и ленточки вязали, наклейки клеили. Это до сих пор не стихает.

Кто-то придет цветы положит на место, где Рому убили. В пятницу к нам мама Ромы приходила на площадь Перемен. Причем она пришла, села… А к ней люди совершенно незнакомые с соболезнованиями идут. Люди помнят, не забыли.

— Ваш дворик называют местом, откуда нужно начинать экскурсии по Минску. Говорят, что это место силы, что здесь рождается свободная Беларусь. Вы с этим согласны?

— Да, я тоже это слышал. Но такие не только мы. И Новая Боровая, и Боровляны, и Лебяжий, и Маяк — там не меньшие молодцы люди.

— Там сейчас тоже людей гребут?

— Информации очень мало, никто особо не афиширует. Но там тоже людей берут. Везде всех перед 9-м арестовывают.

Они стараются разрушить горизонтальные связи. Мы ведь стали дворами ходить друг к другу в гости. Чего боялся этот режим? Что мы перезнакомися, выстроим горизонтальные связи и сможем организоваться. Поэтому стали всех нещадно хватать. Но мы были у верной цели. Режим делает всё, чтобы мы ничего и нигде не смогли. И в принципе у него это получается.

— Это когда-нибудь закончится, как думаете?

— Если бы мы в полной мере понимали, насколько их мало… А они понимали, насколько нас много, то это всё уже давно бы закончилось.

Я думаю, оно еще назреет, и будет еще волна. Сейчас передышка, момент апатии, может. Но все равно копится какая-то энергия, будет взрыв. Не может такого быть в 21 веке, чтобы мы, как при Сталине, десятки лет жили в страхе.

 

 

Подписывайтесь и читайте нас в Telegram и Viber