Дмитрий Лаевский: «Здесь меня держат три вещи. Одна из них — люблю Беларусь»

Защитник экс-претендента на пост президента Виктора Бабарико Дмитрий Лаевский лишен адвокатской лицензии, но намерен использовать все возможности, чтобы отстоять свое право на профессию.

Что происходит в Беларуси с правом? Какой ему видится перспектива для адвокатов и белорусов в целом? Зачем вообще нужны адвокаты в ситуации правового дефолта?

На эти и другие вопросы Дмитрий Лаевский ответил в интервью Naviny.by

 

Для Дмитрия Лаевского громкий процесс с участием экс-председателя «Белгазпромбанка» и претендента на пост президента Виктора Бабарико стал третьим политически мотивированным делом в карьере.

В 2009 году он принял защиту бизнес-консультанта, члена Объединенной гражданской партии Андрея Бондаренко, который годом ранее баллотировался в Палату представителей. Бондаренко обвинили в хищении путем злоупотребления служебными полномочиями, затем обвинение было переквалифицировано на мошенничество в особо крупных размерах. Бондаренко признали политзаключенным. В результате трех судебных разбирательств в первой инстанции и череды обжалований в течение полутра лет защите удалось добиться оправдательно приговора для подзащитного и взыскать из госказны денежную компенсацию расходов на юрпомощь и морального вреда.

В 2011 году Лаевский стал адвокатом правозащитника Алеся Беляцкого. Его осудили по обвинению в уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере и приговорили к 4,5 годам лишения свободы в колонии усиленного режима с конфискацией имущества. После кассационного обжалования приговора Лаевский успел подготовить надзорную жалобу на приговор, после чего под давлением был вынужден оставить адвокатскую деятельность и лишился лицензии.

Вернуться к адвокатской практике ему удалось в 2015 году. 9 июля 2021 года адвокат снова лишился адвокатского статуса и права заниматься адвокатской деятельностью — его исключили из коллегии адвокатов за речь в защиту Виктора Бабарико.

 

— Вы обжаловали решение дисциплинарной комиссии на лишение вас статуса адвоката. Какие механизмы у вас есть, чтобы добиваться восстановления права на работу адвокатом? И насколько это целесообразно в нынешней ситуации, когда адвокаты в Беларуси подвергаются сильнейшему прессингу?

— Я понимаю, что история с лишением меня адвокатского статуса управляема сверху, и механизмов у меня не много. Поэтому я отдаю себе отчет, что процедуры, которые я планирую проходить внутри страны, нужны мне для закрепления правовой позиции.

На 6 августа назначено заседание по моей жалобе в дисциплинарной комиссии Белорусской республиканской коллегии адвокатов. Фактически решение уже принято — они недвусмысленно его анонсировали в своих высказываниях.

Далее районный суд и надзорные жалобы по восходящей линии судебной системы — вплоть до руководства Верховного суда. На этом я не остановлюсь — обращусь в Комитет ООН по правам человека и в международные юридические ассоциации.

Меня исключили из адвокатуры противоправно — за процессуальную позицию в защитительной речи. Это совершенно беспрецедентный и совершенно нелепый способ убрать человека из адвокатуры.

Мне кажется, это какой-то нервный фальстарт — они ведь даже не дождались окончания процесса по делу Бабарико. Как будто кто-то говорил им: «Ну, сделайте уже хоть что-то!». Это, с одной стороны, смешно, а с другой — меня лишили права на профессию, а моего подзащитного — права на получение моей помощи.

Такие неправомерные решения подрывают общественное доверие ко всей адвокатуре, вредят ее имиджу. Ведь что подумают люди про органы адвокатуры, которые стали выполнять репрессивную функцию! Кроме того, это тревожный звоночек для всех адвокатов: они теперь могут опасаться за то, что не только публичные комментарии по делу, но даже сама защита в суде может привести к лишению лицензии.

Поэтому я не могу просто так принять факт исключения меня из коллегии и буду добиваться отмены этого решения, даже если оно произойдет не в этом году.

— Как вы думаете, оставили бы вам лицензию, если бы вы не давали публичных комментариев? Или это конец карьеры всех адвокатов, защищающих политзаключенных?

— Когда мы говорим, что какое-то поведение неизбежно должно привести к тем или иным последствиям, то опираемся на предыдущий опыт. А такого состояния в обществе, которое мы наблюдаем с июня прошлого года и по сей день, я не припомню раньше. Нельзя было однозначно сказать, как будет развиваться ситуация. Однако с осени 2020 года лишение многих моих коллег лицензий наводило на мысль, что это может коснуться и меня. Что-то этому до сих пор препятствовало, и слава богу.

Мы успели проделать большую работу по делу Бабарико, и она поспособствовала тому, что люди не верят в его виновность и в приговор. Дальше в деле я активно участвовать, к сожалению, не могу, но буду выступать советником у адвокатов.

— Какие шаги предпринимает защита Виктора Бабарико после вступления приговора в силу?

— В течение ближайших недель защита намерена подготовить правовую позицию неправомерности вынесенного ему приговора. Эта правовая позиция будет оформлена надзорной жалобой руководству Верховного суда, потому что апелляционного обжалования Виктор Дмитриевич лишен. Мы поэтому и возражали против рассмотрения дела Верховным судом. Если у человека нет права на апелляцию, то даже по одной этой причине суд не может признаваться справедливым.

Параллельно защита готовит обращение в Комитет ООН по правам человека. У меня есть соответствующая доверенность от Бабарико на представление его интересов в комитете. Для этого адвокатский статус не требуется. Оба документа будут направлены в соответствующие органы, а дальше уже следует вопрос воли к принятию соответствующего решения.

Сегодня у представителей судебной и иной власти имеется достаточно инструментов, чтобы освободить Бабарико и других политзаключенных. Все же понимают, что как это уголовное преследование начиналось, с чьей-то воли, так точно так же оно может и закончиться.

Кроме того, задача защитников на данном этапе — следить за тем, чтобы в колонии в отношении Бабарико не допускалось противоправных действий, а в случае совершения таких действий — реагировать на них.

Обвинение, которое, по мнению защиты, не может быть признано правомерным и доказанным, было составлено так, что его никто своими словами даже пересказать не сможет. Кроме того, его абсурдность в том, что в суде не было представлено никаких фактических доказательств вины Виктора Дмитриевича.

Например, взяткой названы дивиденды, выплаченные на законном основании одним субъектом хозяйствования другому. При этом Виктор Дмитриевич никакого отношения к этим дивидендам не имеет.

Вся якобы доказательная база строилась на свидетельских показаниях части обвиняемых, содержавшихся в СИЗО КГБ по делу «Белгазпромбанка». Без фактических доказательств.

Утверждение о невиновности Виктора Дмитриевича — это не просто процессуальная позиция, это факт. Обвинение написано так, что люди его не поняли, а процесс проведен так, что в это обвинение люди не поверили. А значит, мы в своей работе определенного результата достигли, несмотря на обвинительный приговор.

В правовом государстве это все закончилось бы оправданием.

— В процессе ведения дел Виктора Бабарико и Максима Знака не поступало ли вам намеков отказаться от этих клиентов? Может, угрожали прямо? Не боитесь ли вы сейчас уголовного преследования по какому-нибудь надуманному делу?

— Поступали и намеки, и довольно прямые и конкретные угрозы с разных сторон. Звучали разные публичные заявления, в том числе от должностных лиц. Из этих заявлений было понятно, что защита, в том числе публичная, Бабарико и Знака вызывает недовольство. Также звучали угрозы разного вида преследованием и провокации.

Однако абсолютно всё, что мы делали для защиты, было в правовых рамках. Все действия в медийном пространстве были необходимы и являлись неотъемлемым элементом защиты.

Точно могу сказать, что я не предпринимал действий, в законности которых бы сомневался. Хотя понимаю, что никто в Беларуси не может чувствовать себя в безопасности. Но любое преследование защиты Виктора Бабарико будет рассматриваться лишь как подтверждение несправедливости его преследования, а это — обращение на него большего внимания в стране и в мире, то есть эффект противоположный тому, которого бы хотели достичь инициаторы ареста и осуждения.

Да и с точки зрения охлаждающего эффекта на адвокатуру уже нет смысла в дополнительных преследованиях меня сверх лишения права на адвокатскую деятельность. Те немногие коллеги, кто вчера готов был делать мою работу, продолжат ее и завтра, невзирая ни на что, а остальные в дополнительном устрашении не нуждаются, поскольку страх потери работы для них и так достаточная причина для самоцензуры.

— Многих ваших коллег уже лишили лицензии. Знаете ли вы, чем они занимаются? Чем вообще может заняться бывший адвокат?

— Адвокат, утративший право на практику, может работать штатным юристом, юристконсультом в коммерческой организации. Но есть нюансы. У адвоката, как правило, есть специализация. Например, если я специализируюсь на защите по уголовным делам в сфере экономической деятельности, то ни в какой другой юридической специальности, кроме адвокатуры, применять свои знания и навыки не могу.

Кроме того, совсем не факт, что коммерческая организация рискнет принять на работу человека, который по долгу своей профессии при защите клиента спорил с госорганами и доказывал их неправоту. Сегодня у нас в государстве как в анекдоте: «У нас плюрализм, и двух мнений тут быть не может!».

Поэтому возможности для самореализации и какого-то адекватного заработка у адвокатов, лишенных профессии, очень ограничены. Можно заняться бизнесом, но в сегодняшних реалиях, когда к тебе могут прийти в любое время, независимо о того, нарушил ты что-то или нет, это маловероятно. Можно заняться доставкой еды, работать в такси. Это нужные для общества занятия, только не соответствуют объему знаний и усилий, затраченных для получения профессии адвоката.

Кто-то из моих бывших коллег остался в юриспруденции, кто-то уехал, некоторые поставили все виды деятельности на паузу. Кто-то до сих пор находится в поиске работы.

Путь в адвокатуру других стран тяжел и конкуренция там большая. Это и язык, и условия входа в адвокатуру, знание законодательства, в некоторых странах для работы адвокатом нужно гражданство.

Даже в Украине формально можно работать, пользуясь русским языком, но без знания украинского языка полноценно на равных с другими адвокатами это делать не получится. В России обстановка сейчас складывается, в том числе для адвокатов, такая, что едва ли ее можно назвать благоприятной.

И в целом, надо честно сказать, что нигде нас не ждут.

Лично мне предложений из-за границы ни в каком виде не поступало. И есть как минимум три причины, которые держат меня здесь. Первая — не могу оставить бюро и коллег, очень важных для меня людей. Вторая — считаю своим долгом помогать продолжать защиту Виктора Бабарико хотя бы советами коллегам. И третья — будете смеяться — люблю Родину.

Я белорус, и за последний год мы все по-другому поняли, что значит им быть. К сожалению, сегодня это сопряжено с рисками. Если б этих трех причин у меня не было, вероятно, разумнее было бы давно собрать вещи и уехать, ситуация здесь теперь стала просто неадекватной.

— Что ждет белорусских адвокатов после окончательного вступления в силу изменений в закон «Об адвокатуре и адвокатской деятельности»?

— Ничего хорошего не ждет. Адвокатские бюро по новому закону подлежат ликвидации, что вредно как для самой адвокатуры, так и для общества.

Удивляет, что в XXI веке происходят прыжки в какую-то дремучесть. Ведь бенефициаром решения об устранении адвокатских бюро не является общество или даже какая-то его группа. Это несколько авторов, и задача у них не очень совместима с общественной пользой — упразднить то, что хорошо и эффективно работает.

Моя версия такая: ликвидация адвокатских бюро — это следствие того, что в 2020 году они проявили себя в волне общественной солидарности и поддержки, а также того, что руководитель бюро, в отличие от заведующего юридической консультацией, не согласовывается Минюстом. А юридических механизмов повлиять на деятельность бюро практически не было. Поэтому, видимо, появилось решение, что проще убрать бюро совсем.

Часть адвокатов уйдет из профессии, потому что не захочет работать в юридических консультациях (в ноябре у нас останутся только они). Правовое регулирование, в рамках которого все эти консультации вынуждены будут работать, ставит работу адвоката в рамки, где полноценно защищать людей по уголовным делам можно, но недолго.

В следующем месяце на аттестацию вызваны еще несколько адвокатов. Я знаю, что и в августе, и в сентябре, и в октябре белорусская адвокатура может лишиться ряда достойных ее представителей.

Если тенденция сохранится, к концу года полностью завершится построение системы адвокатуры, где любой адвокат в любой момент может лишиться своего статуса. Что в свою очередь не добавляет готовности отстаивать интересы клиента, особенно если они расходятся с интересами тех, кто его преследует.

— Некоторые обвиняемые, их родственники и адвокаты сейчас остерегаются огласки по политделам, думая, что это может навредить. Сами адвокаты тоже в ряде случаев неохотно идут на контакт с журналистами. Ваше мнение по этому поводу?

— Сегодня мы наблюдаем такое, что некоторые адвокаты опасаются даже упоминания своего имени в СМИ. Это нельзя назвать здоровым положением вещей, потому что адвокат — профессия публичная. Ни в одной стране, считающейся успешной или стремящейся к этому, такого нет.

Тут возникает вопрос, может ли адвокат при таком уровне страха последовательно и в полном объеме осуществлять действия, необходимые для защиты?

О публичности. Если цель обвиняемого и его адвоката — договориться со следствием о сделке, просить о снисхождении, смягчении наказания, в этом случае публичность для защиты может не подойти. Там же, где цель защиты — отстаивание невиновности, публичность никогда не помешает, а в ряде случаев помогает.

Далее, личность подзащитного. В случае если это некий политический или общественный лидер, журналист или правозащитник, который преследуется в связи со своей политической, профессиональной или общественной деятельностью, реализацией какого-то фундаментального права, публичность можно быть полезна или даже необходима.

Зачем нужна публичность? Во-первых, огласка нарушений в отношении подзащитного может стать причиной их прекращения. Во-вторых, если обвиняемый подвергся публичной дискредитации своего имени, нарушающей презумпцию невиновности (мы наблюдали такое в отношении Виктора Бабарико), то здесь публичность — это защита прав обвиняемого.

Общественное мнение всегда важно. Если кто-то скажет, что это не так, тогда почему профессия журналиста стала одной из самых опасных в стране?

Нужна публичность еще и в том случае, когда мы не можем полагаться на объективность следствия, на независимый суд. Тогда мы обращаемся к источнику власти — к народу. Тогда люди видят, что происходит, и могут дать свою оценку.

Всё сводится к простому тезису: всегда важно, что скажут люди. Ни одно незаконное или сомнительное решение не может долго существовать в ситуации, когда в него не верят люди. А если смотреть шире, то Беларусь не является изолированной страной, и мнение людей за пределами ее тоже имеет значение.

— На какой еще срок, по вашим оценкам, в Беларуси хватит адвокатов, готовых работать с политическими?

— Я бы не ставил знак равенства между всеми адвокатами. Они все разные люди, и каждый готов в разной степени бороться и использовать способы и методы защиты. На мой взгляд, важен не сам факт наличия адвокатов, а то, насколько адвокат готов бороться.

Сегодня условия все меньше и меньше располагают к тому, чтобы люди в адвокатской профессии принципиально и бескомпромиссно бились за своих клиентов. К сожалению. Я вижу тенденции только негативные.

Наказание меня за процессуальную позицию — это не только для того, чтобы Лаевского устранить из профессии. Это демонстрация силы другим адвокатам. Адвокаты будут. В Беларуси их около двух тысяч. Я еще не слышал, чтобы кто-то физически не нашел защитника, но можно ли говорить, что каждый предпримет все необходимые для защиты шаги?

Сегодня Александра Пыльченко, Людмилу Казак, Сергея Зикрацкого, Елену Шинкаревич, Андрея Мочалова и многих других, кого лишили лицензии, — их некем заменить. Это неординарные личности, без которых адвокатура и общество в виде потенциальных клиентов очень много потеряли.

Разве формальное наличие в коллегиях адвокатов снижает значимость утраты, например, Зикрацкого? С адвокатами, как с врачами. Врачей много, но к кому-то из них люди идут охотнее и доверяют больше.

— Знакомы ли вы лично с кем-либо из судей, которые выносят политически мотивированные приговоры? Можете ли объяснить логику этих людей — что их держит в системе?

— Я учился на юрфаке с людьми, некоторые из которых сегодня занимают должности судей.

Чтобы ответить на вопрос, нужно начать с того, что их привело в систему. Кроме того, анализируя действия судей, нужно подумать, а действительно ли в судебную систему, особенно в последнее время, шли работать наиболее квалифицированные, лучшие люди. И действительно ли они являются примерами нравственности?

Когда в систему приходят люди, которые недостаточно понимают, что такое правосудие и долг судьи, они перестают видеть за делами людей. Поэтому, наблюдая за тем, какие приговоры они выносят, я с одной стороны удивляюсь, а с другой — нет.

Кроме того, остаются вопросы о независимости суда и профессиональной подготовки судей. Я хочу сказать, что назначение на такую должность секретарей судебных заседаний, заочно окончивших юридический вуз, весьма спорно и неоднозначно. (По сведениям Naviny.by, сегодня в белорусских судах более 30% судей имеют дипломы заочного отделения).

Юридическое образование — это мировоззренческое образование. Если вы не приняли для себя в качестве важного какие-то ценности в профессии, вы не будете их блюсти, выполняя работу. Это точно так же, как у врачей, у журналистов. Не каждый это поймет. Формального получения диплома недостаточно.

Проблемы судебной системы начинаются с проблем образования. То, что мы сейчас наблюдаем, возникло не росчерком пера. Те, кто принимает такие решения, появились в судах раньше, и свои подходы к принятию решений выработали не в августе 2020 года. Просто раньше мы этого в таких объемах не видели.

Правосудие — это про систему. Когда есть совокупность случайных законных решений, это еще не правосудие. Правосудие — это состояние, когда невозможность влияния на судей со стороны исполнительной власти, подходы к комплектованию судебной системы и подотчетность ее обществу позволяют невиновному человеку рассчитывать на возможность оправдания, на возможность защиты с помощью прав. У нас этого я не вижу. 

— После всего сказанного есть ли вообще смысл родственникам задержанных за протесты тратиться на адвокатов, если итог запрограммирован?

— Если для человека важно обосновать неправильность предъявленных обвинений, без адвоката он это сделать не сможет. Адвокат поможет подготовить правовую позицию. Эта позиция в конкретных случаях может потребоваться в случае отмены приговора или для реабилитации при смене общественно-политического курса.

В других случаях адвокат может пригодиться для того, чтобы реагировать на процессуальные нарушения, применение недозволенных методов обращения с человеком. Даже сегодня все еще имеет эффект обжалование и придание этого огласке.

В местах заключения адвокат может оказаться единственным связующим звеном человека с внешним миром. Он может получить и передать определенную информацию, помочь человеку правильно морально настроиться.

Коммуникацию недооценивают. Почему многим политзаключенным не передают письма? В основе этого простая идея — внушить человеку, что он один и никому не нужен. Ему говорят: «О тебе забыли. Ты дурак. Ради кого и ради чего ты сидишь?». Поверьте, в условиях изоляции даже очень сильному человеку трудно не сломаться, когда ему постоянно доносят мысль о ненужности. Общение с адвокатом — это одна из опорных точек, которые помогут преодолеть испытание заключением.

Даже в таких, как сейчас, жутких для адвокатов условиях ищите защитника, которому вы доверяете. Потому что защита — это стопроцентно про доверие и борьбу за человека.

 

 

Подписывайтесь и читайте нас в Telegram и Viber