Иск против режима Лукашенко. Исповедь свидетеля: победить внутреннего диктатора

Эмигрант из Беларуси хорошо помнит боль от насилия в изоляторе на Окрестина, лица, даты, время, у него не заживает опасная для жизни душевная рана.

Идеальный свидетель в будущем суде над белорусским режимом рассказал Naviny.by, о каких преступлениях он хочет кричать и что такой суд даст тем, кто остается в Беларуси.

17 августа 2020 года. Большое количество участников протестного шествия собрались у ЦИП на Окрестина.

 

Три факта о немецком деле в отношении режима Лукашенко

1. Немецкий федеральный прокурор Петер Франк сегодня ведет предварительное расследование деяний белорусских властей против граждан Беларуси. Его ведомство начало процесс по инициативе белорусской диаспоры и представляющих ее четырех немецких адвокатов, а также их белорусских клиентов. Белорусы обвиняют Лукашенко и его пособников в преступлениях против человечности. Заявление от юристов и пострадавших белорусов на стол федерального прокурора легло 5 мая 2021 года.


Читайте подробнее:


2. Представитель белорусской диаспоры в Германии Антон Малкин, вовлеченный в процесс, сообщил Naviny.by, что сейчас совместно с адвокатами идет подготовка эспертизы для прокуратуры. В частности обрабатываются документальные доказательства нелегитимности Александра Лукашенко. Это даст юридические основания для окрытия дела против него, лишив абсолютного иммунитета как главы государства.


Читайте подробнее:


3. Белорусские граждане, пострадавшие от насилия и пыток, не имея возможности добиться справедливости у себя на родине, просят немецкую прокуратуру в результате расследования инициировать суд над Лукашенко и его пособниками за действия, запрещенные международным правом и совершенные в других государствах. Дело может быть открыто по принципу универсальной юрисдикции. По этому принципу в Германии прошел уникальный в истории человечества судебный процесс по делу о пытках и убийствах в Сирии.

Белорусская диаспора и адвокаты подготовили десять безупречных кейсов, десять свидетелей, готовых открыто выступить в суде. Также в материалах дела имеется более сотни документальных свидетельств преступлений против граждан.

Среди публичных свидетелей — наш герой Сергей*. Мужчина живет в одной из стан Евросоюза, куда уехал из Беларуси из соображений безопасности еще в прошлом году. На родине Сергей преподавал здоровый образ жизни, занимался практиками йоги.

По словам героя, именно практики осознанности и медитации помогли ему на Окрестина не рехнуться, сохранить ясное сознание, концентрацию и внимание.

После выборов, идя на стелу в центре Минска, Сергей взял на себя роль хроникера: он описывал в смс друзьям реальность: вот стреляют, вот взрываются гранаты, вот лежит человек с оторванной стопой.

Будучи в изоляторе на Окрестина, он так же старался запомнить шокирующую реальность максимально подробно. Это делает из Сергея идеального свидетеля на будущем суде против белорусского режима.

ЦИП на Окрестина, 13 августа 2020 г. Фото: Vot-tak.tv / Belsat.eu

— Какая у вас личная мотивация быть свидетелем в суде, на какой личный эффект вы рассчитываете?

— У меня на этот суд очень большая ставка. По-иному я не смогу вернуться в Беларусь. А я хочу говорить на мове, жить в своей культуре, со своими людьми.

Когда 9 августа я вышел, это не было геройством, я хотел защитить нашу победу. И 10 августа я вышел на «Пушкинскую», откуда меня ночью похитили вместе с другими людьми. Геройства тут было мало: ты просто являешься участником истории, делаешь свой шаг, согласно внутреннему взору.

— Как вы попали в число десяти свидетелей?

— В интернете я увидел информацию, что ищут пострадавших. Для меня это выглядело как одна из многих десятков инициатив по сбору информации. Тогда это не выглядело, как трибунал. Это джокер, одна из инициатив, которая дошла до каких-то конкретных дел.

Я уверен, что суд изменит суть процессов в Беларуси. Конечно, в первую очередь, мы должны одержать победу над внутренним Лукашенко — той системой, которой мы сами позволили так развиться. Режим Лукашенко является деструктивным. И тот каток репрессий, который направлен против граждан, который Лукашенко развернул вместе с участниками своей группировки на удержание власти, является преступлением.

— О чем вы хотите заявить на суде?

— Я очень ценю возможность сейчас и на суде рассказать всем, что лично видел и слышал. Меня конкретно избивали и пытали, насиловали морально, содержали в скотских условиях. И я понимаю, что это противоречит всем законам жизни, это преступление против человечности. Это долбаное скотство, это не может быть так. Я хочу восстановить справедливость.

Мне еще повезло, по сравнению с теми людьми, которых я видел на Окрестина. Это и гематомы на всю спину, все бедра синие от побоев, или человек со сломанной ступней лежит без помощи, у него опухла вся нога.

Меня очень поразил парень, ему 22 года, имя сейчас не вспомню. На нем была разорвана майка, как разрывают на людях при изнасиловании. Куски одежды юноша как-то скрепил тем, что нашел, а на голове ножом — штык-нож выдают всем бойцам ОМОН — у него были вырезаны волосы посередине черепа: как ирокез только наоборот.

Мы поговорили: его пытались изнасиловать резиновой дубинкой, но в какой-то момент кто-то из агрессоров включился в сознательное состояние, и они свои угрозы не выполнили. Но стали совать дубинку в рот. Глубину его психологической травмы представить трудно.

— Что за люди были с вами?

— Первые сутки в ночь 11 августа нас держали в прогулочном дворике в ИВС на Окрестина. Где-то на 48 квадратных метрах было 120 человек.

Были не только протестующие. Были те, кто просто вышел в магазин в шлепанцах, были нетрезвые, но их немного. Был инженер-электронщик, 72 года, который выбрасывал мусор, живет недалеко от «Бон-отеля»… Был водитель такси, которого вытащили из машины. Те, кто говорил о несправедливости задержания, были избиты больше всего. Нетрезвые были избиты сильнее.

— А как вас били?

— После освобождения я обратился в поликлинику. И вот я стою с доктором, гляжу в его молодые глаза. А он говорит: «Скажите, что написать. Потому что если мы укажем, что вас избили, то нужно будет заявлять в милицию»… Поэтому документально у меня подтверждены «травмы при посадке в микроавтобус», сотрясение мозга.

Если нужна хроника, то меня задержали в начале первого ночи 11-го числа — скрутили, затащили в белый бусик и повезли в автозак. Было минут десять пути, и все это время меня избивали, спрашивали, сколько мне платят, чего я, су*а, добиваюсь и «где теперь твоя Тихановская» и т.д.

Я считаю, что это была пытка. В автозаке забрали телефон, нашли мое смс-сообщение с хроникой событий на Кальварийской. Я писал о том, что стреляли по людям, как по животным.

Напротив «Макдональдса» на «Пушкинской» я видел, как из едущих броневиков военные оптической винтовкой с фонариком прицеливаются в людей. И ты понимаешь, что в тебя могут выстрелить. Ты воспринимаешь это как конкретные боевые действия, только оружие с одной стороны. И у меня были смс-ки на эту тему.

Силовики читали сообщения и смеялись: придурок, если бы это были боевые пули, то тебя бы уже в живых не было. Смеялись, что мы испугались свето-шумовых гранат, осколком которой парню возле меня оторвало ступню. То, что пули резиновые, которой застрелили Тарайковского, это всё ничего, это для них это такие игры.

Когда нас привезли на Окрестина, поголовного избиения тет-а-тет уже не было. Когда из автозака в автозак переводят через коридор силовиков — «мордой в пол, су*а, беги», то бьют. Наносятся удары по спине и ногам дубинкой и берцами.

Когда переводили в ИВС еще с собаками стояли. У меня сразу аналогии с фашистским временем появились. Люди в черном с собаками, тебя запускают через две шеренги и избивают.

— Что происходило в ИВС?

— Нас загнали в прогулочный дворик — это залитый цементом пол, все серое, бетонные стены, небо в клеточку.

Уже потом при свете дня мы видели, как над этой сеткой виднеется крыша ИВС и на ней два снайпера в балаклавах развлекаются, ржут, иногда прицеливаются в людей, которые находятся в клетке, как скот. Это тоже насилие, пытка.

По периметру дворика идет серая металлическая труба, а сверху натянута колючая проволока кольцами. Первой ночью мы должны были стоять на коленях, а руки поднять вверх. Руки затекают без доступа крови. Мы так стояли один час, два… Теряешься во времени. Это ночь, сырая холодная земля. Кто-то теряет силы и начинает держаться за эту трубу. Тогда подходили и начинали бить человека.

 

 

Первую ночь мы просто стояли. Все время подъезжали новые автозаки. Люди все добавлялись… Нам все время нужно было передвигаться на коленях. Кто вставал, того сразу били. Парня, который все время пытался встать и что-то комментировать, его постоянно били по почкам. Он потом кровью в туалет ходил.

И пространство все заполнилось битком людьми. Выглядело как птицефабрика с курами в клетках. На следующее утро, когда рассвело, я всех посчитал — 120 человек.

Первая ночь, по ощущениям, была градусов 14, а вторая около 10 — было холодно. А все байки, воду, теплые вещи забрали сразу же. Первые сутки мы находились без воды, без еды и без туалета.

— Сутки без воды и туалета?

— Где-то пополудни первых суток, проведенных под открытым небом, стали давать воду. В таких грязных зеленоватых пластиковых бутылках, в которых воду для поливки цветов отстаивают. Два раза по полтора-два литра воды из-под крана на 120 человек принесли. Это буквально по глотку на человека. Несколько раз так давали воду.

Людям становилось плохо: дедушка в атласных трениках и тапочках, который выносил мусор, ему несколько раз становилось плохо, он недавно похоронил жену.

Я не пил, понимая, сколько может выдержать человеческий организм без воды, во-вторых, в туалет ходить некуда, в-третьих, ты должен быть собранный, ситуация стрессовая, ты не знаешь, что с тобой собираются сделать, ты, как спазм, зажатый. Включается адреналовая система, и ты находишься в очень остром фокусе выживания, тебе нужно быть в состоянии ресурса.

И к вечеру уже стали выводить в туалет группами по 15 человек. Я видел, как один человек, которого до этого сильно били во внутреннем дворе ИВС, просто писал кровью. Там почки страшно представить во что были превращены.

— А до этого куда люди в туалет ходили?

— Никуда не ходили…

— Вы говорили про скотские условия...

— В двух углах дворика стояли мусорные ведра, и кто-то ходил по-маленькому в них. Потом это разлили еще, кто-то блеванул. Стало еще более дискомфортно: мало того, что ведро мочи разлили, рвотные массы на полу — места стало еще меньше.

Все мы находились в скотских условиях. Я не то что обвиняю — так быть не должно, это непозволительно даже по отношению к преступнику, это нечеловеческие условия. Это пытка, происходило физическое и психологические насилие, оскотинивание. Когда тебя оскотинили, с тобой можно сделать всё что угодно.

Поэтому я против этого режима, диктатуры, которая оскотинивает людей, превращают людей в какую-то кормовую базу, в бездушных тварей, которые не имеют права голоса.

Отстаивание своих прав и свобод, просто для того, чтобы зваться человеком — это наша национальная идея номер один. Людзьмі звацца і ня быць скотам.

Поэтому я и называю этот режим фашистским. Я хочу, чтобы он был осужден. Для меня символично, что это происходит в Германии. Не все в Беларуси осознают, что в стране фашистская диктатура — разбавленная, конечно, с поправкой на 2021 год. Происходит построение концентрационного лагеря посреди Европы. Немцы это очень хорошо понимают.

— Вы говорили о насилии и избиениях других людей. Что вы помните?

— Был еще один парень лет двадцати. На нем просто живого места не было: раскроена губа, гематомы с застоявшейся кровью. Была пара молодых мальчиков, один из них был очень сильно избит, вероятно, потому что кто-то из омоновцев увидел в их отношениях то, что ему не понравилось.

Почему они над парнем надругались, почему другому разорвали губу, по каким признакам они выбирают жертв?...

Когда мы в дворике стояли в первые сутки, была настолько зверская ситуация, что все 120 человек затихли. И это было настолько страшно, что мы сидели в оцепенении где-то около часа. Боялись слово произнести, что сейчас зайдут и меня убьют.

Сначала мы слышали как будто из здания, из камеры, как люди разговаривали на беларускай мове. Человек на мове говорил: «Вы обещали, что дадите нам еду, а не даете уже два дня». И потом мы услышали звуки избиений. Сначала были крики, несогласие, потом согласие, просьбы, мольбы остановиться, потом хрипы и всхлипы. Это минут 15-20 происходило, но во времени там теряешься. В итоге всё замолкло. Я не знаю, выжили ли эти люди.

Мы до сих пор не знаем масштабов трагедии, жертв, пропавших. Многие боятся вспоминать, заявить, говорить об этом.

— После дворика вас отправили по камерам. Сколько человек там было, могли ли вы спать?

— После первых суток, проведенных в прогулочном дворике, нас, 120 человек, разделили на две камеры. На 25 квадратных метрах было три двухъярусных кровати, то есть это камера на шесть человек, а вас сидит 62. Тогда ты понимаешь масштаб.

Через час мы начали задыхаться, и нас разделили еще на несколько камер. И следующие два дня я провел в камере, тоже рассчитанной на шесть человек, с двадцатью другими задержанными.

После всего перенесенного это были королевские условия. Там была вода, был туалет и ты мог прилечь хотя бы: пол не был бетонным, а деревянным. Потому что когда у тебя отбита спина, бедра и ягодицы, сидеть на жестком полу больно.

Спать ты не можешь: все время горит яркий свет и каждый час ходят зачитывают какие-то фамилии, кого-то все время ищут.

Кто-то сидит по двое на шконке, кто-то лежит под кроватью, кто-то дремлет просто сидя на лавке, посередине стол стоит. Все эти трое суток были фактически без сна.

В конце вечера первых суток в камере в кормушку кинули буханку хлеба. Люди ломали и ели. Все как на оральной фазе развития: когда тебе надо что-то пожевать, чтоб хоть какой-то контроль над ситуацией урвать. 

— Как вы попали на волю?

— Выпускать стали 13 августа. До этого была какая-то видимость оформления документов. Они не справлялись обработать такое большое количество человек. Когда истекали 72 часа, которые отведены законом на задержание, они подсунули мне протокол. Было указано другое место задержания, написано, что я выкрикивал «Жыве Беларусь!»

Просили подписать расписку, что я не буду участвовать в массовых мероприятиях. Я подписал всё, понимая, что нужно выйти, а потом принимать решение. Были и герои, которые говорили, что не будут подписывать такой протокол.

Мне выдали повестку в суд на 19 августа в Центральном райсуде. И я туда пришел. Встретил десятки таких же законопослушных людей. Нам сотрудники суда сообщили, что никаких процессов по нашим делам сегодня не проходит.

— Какие последствия от пережитого насилия у вас были?

— Когда я уехал за границу, то очень долго отходил от пережитого. Каждая полицейская машина вызывает у тебя паническую атаку. Каждый раз ты настороже. Прошло несколько месяцев, прежде чем я перестал реагировать на патрульные машины на улицах.

Масштаб того уровня насилия, который пришел в семьи, коллективы, в любые отношения, масштаб той травмы, которую нанесли тысячам людей, мы как общество уже переживаем. Кто-то пошел на индивидуальную психотерапию, кто-то на групповую. Кто-то находится в отрицании и считает, что ничего не произошло.


Читайте также:


Для нас год жизни под репрессиями — это ужас. Для истории это ни о чем. И суд в Германии — это та доминошка, которая запустит движение.

Масштаб травмы не осознается теми, кто в Беларуси. То, что было пережито мною в течение трех суток на Окрестина, переживается всеми белорусами в более масштабном отрезке времени.

Тебя начинает стегать отдача психологической травмы, которую ты раньше не чувствовал, потому что на гормонах стресса ты не ощущаешь, что находишься в этом насилии. Это сейчас разбавлено для тех, кто остается в Беларуси. Но все равно это репрессии, это все фашистский режим, просто он не в той фазе, в которой был в августе и осенью.


Читайте также:


Насилие никуда не делось, оно поменяло форму. И как только режим падет, люди начнут осознавать, начнет высвобождаться накопленный стресс. Это очень серьезная национальная травма. Это действительно геноцид, который белорусы делают над белорусами. Вот в чем уникальность.

— Что, по-вашему мнению, сейчас происходит с обществом в Беларуси?

— Беларусь сейчас на таком этапе взросления, который можно сравнить с подростковым возрастом. Я помню первый референдум, когда еще в школе учился, плакаты «Нет диктатуре». Были рок-концерты протестные, были марши. Всё бурлило, но затихло после 1996 года. И мы на 20 лет все, в том числе и я, вошли в свою бытовую рутину. 2020-й год вскрыл этот нарыв, и развитие пошло на сверхскоростях. Большинство людей осознали, что хотят перемен.

Все 26 лет белорусов приваривали как лягушку, чтоб не выпрыгнули сразу. Я это еще в школе понимал: читал «Свободные новости», когда мне было 13 лет. Это воспринималось как какой-то общественный договор. В 20-м году он стал невозможен.

Всегда есть вторая сторона: тень и свет, орел и решка. Обратная сторона терпеливости, согласия, сосредоточенности на своих бытовых интересах — это потеря чувства собственного достоинства, справедливости, утрата права людьми зваться.

Сейчас у белорусов есть шанс стать во взрослую позицию и восстановить мову, БЧБ, шанс восстановить национальную идентичность и синхронно открыться большому миру, интегрироваться, потому что закрытые национальные государства уже не актуальны.

— Что, по вашим ожиданиям, белорусам даст суд над режимом Лукашенко?

— Этот суд сработает по принципу домино. Беларусь сейчас во власти бюрократов, крючкотворцев. Они сидят в своих кабинетах, обезличенные номенклатурой, эта база, на которой стоит режим, является приобретателем блага от этого дела. Это тот уровень, на котором держится система: сам по себе Лукашенко ни на что не способен, мы его переоцениваем, это детская позиция. 

Большинство из средней прослойки власти не сможет уехать в какой-то свой дом в Калининграде, а будет так же ходить в «Евроопт» и водить детей в детские сады. И эти люди, благодаря суду, начнут задумываться и снова делать выбор. Они своей природной чуйкой смогут отрефлексировать процесс и задуматься: а что дальше?

Дальше чиновники начнут бастовать по-итальянски, они очень хорошо умеют затягивать. Судьи перестанут выносить несправедливые приговоры...

— *Почему вы хотите сохранить анонимность?

— Я открыто готов заявить своё имя, потому что я в безопасности. И да, я вижу смысл в том, чтобы мои знакомые услышали о пытках от меня. Но сейчас это небезопасно для моих близких, которые остались в Беларуси и служат на государственных работах.

Многие продолжают работать на режим, хотя понимают, что он их оскотинивает.

 

 

Подписывайтесь и читайте нас в Telegram и Viber